Вокруг озера Хубсугул за семь дней. Часть вторая
IRK.ru публикует продолжение рассказ иркутянина Михаила Петрова о поездке в Монголию. Во второй части — о космосе Хубсугула, баране, ночи в юрте, болоте и французе.
Глава 5. Хатгал и баран
Маршрут проходил по самому берегу озера, порой уходя в степи и леса. Удивлял нас своими пейзажами, нетронутыми землями и полным отсутствием людей. Хубсугул всегда сравнивали с Байкалом – и по красоте, и по чистоте воды, и по обилию рыбы, но вот по количеству путешественников… На байкальском побережье неизменно наткнешься на палатку туристов или столкнешься на тропе с любителями активного отдыха, а здесь благодать, здесь космос.
Мы планировали где-нибудь купить барана, поскольку продукты у нас в основном консервированные, а сильно хотелось еды, приготовленной на костре. Проезжая по степи, увидели одиноко стоящую юрту. Решили подъехать и спросить на счет мяса. Заглушив свой «трактор», я снял шлем и зашел в юрту. Оглядевшись, был очень поражен быту монголов: очень аскетично, но аккуратно и уютно.
В самом центре – печь с трубой, которая выходит в отверстие в потолке, на полу большой ковер, на котором играет румяный годовалый ребенок. По периметру две кровати, пара тумбочек и один офисный стол из советских времен.
Справа от входа увидел подвешенные под потолок две немного подсохшие бараньи ноги. Понюхав мясо, понял, что оно свежее, несмотря на то что висит не один день, а может, и не первую неделю.
В этих краях монголы говорят только на своем языке, поэтому объясняться на русском или английском бесполезно. Маме этого очаровательного ребенка объяснил жестами, что мне нужны эти две бараньи ноги и, достав из кармана деньги, опять-таки жестами спросил, сколько будет стоить. Монгольская женщина полезла в тумбочку, отыскала там калькулятор, протерла его от пыли подолом своей юбки, набрала цифры и показала мне.
Я показал на пальцах «викторию», мол, это за две ноги? На что она дала понять, что может продать только одну. Пожимая плечами, показала пальцем на ногу, а потом на ребенка и произнесла: «Бейби ням-ням». Стало понятно, что если она отдаст мне две ноги, то кормить ребенка будет нечем.
Ну что ж, плову уже быть! Меня очень поразило то, что юрта стоит одиноко где-то в степи, и чтобы выжить, крутись как хочешь: электричества нет, магазинов рядом нет, медицины тоже, то есть совсем ничего! Я подумал, что они, наверное, очень счастливые люди.
Следующую ночевку запланировали в Хатгале – крупном населённом пункте на юге озера, а до него еще нужно было добраться и найти ночлег. В палатках в этот раз решили не ночевать.
Ехали целый день, с остановками в понравившихся местах для фото, на обед или перекус и, конечно же, не без боевых сто грамм. Расстояние рассчитали неверно, да и остановок в красивых местах было много, так что до Хатгала в тот день так и не доехали.
Уже почти в сумерках встали на берегу для ночлега. Бить лагерь под проливным дождем – занятие, скажу вам, не из приятных. Бензопилой быстро заготовили дрова из вальника и с помощью бензина и пустой консервной банки разожгли костер.
Если идёт проливной дождь и все дрова сырые, а вам необходимо развести костер, то нужно взять пустую банку, например из-под тушенки, налить в неё бензин (если есть), поставить под сырые дрова и поджечь. Гореть будет долго, так как горит не сам бензин, а его пары. Этой банки будет достаточно, чтобы высушить дрова и разжечь хороший костер.
Парни приступили к разбивке лагеря, а я взялся готовить плов. Это действо очень забавляло ребят – напоминало колдуна за приготовлением магического зелья. Только представьте: я в капюшоне над казаном, лью в него что-то тягучее и вязкое, под мощными струями дождя это что-то периодически вспыхивает, поднимая языки пламени в один метр… Завораживающе! Кто не понял, вспыхивало раскаленное масло из-за попадания в казан воды.
Дождь шел всю ночь, вернее, лил с неистовой силой. В некоторые палатки натекла вода, благо, взяли специальные надувные матрасы. Было очень холодно. Попутчики в основном разбрелись по палаткам с целью хоть немного выспаться. Однако самые стойкие грелись у костра и болтали.
На следующее утро разобрались с маршрутом и добрались до посёлка. Дорога там была очень пыльной и пустынной. Только изредка встречались старинные машинки и мотоциклы китайского производства. Остановились в юрте.
Хозяин жилья приготовил нам бухлёр из баранины. В скором времени разошлись по своим «номерам», необходимо было просушить вещи и как следует выспаться, больше ночевок в юртах не предвиделось. Звёздная ночь дарила надежду на хорошую погоду.
Утром и впрямь светило солнце. Проснулись часов в девять и начали собирать вещи, крепить их на квадрики. А после быстро двинулись на заправку. В здешних местах пропустить заправку – значит поставить точку в своем путешествии: заправиться уже в принципе будет негде, а если случится чудо и в какой-нибудь глухой деревушке вы увидите бензоколонку, то выбирать марку бензина не придется – 100% здесь будет АИ-80, который для наших машин и техники не подходит.
На этом маршруте есть всего два места, где можно пополнить баки каким-никаким, но бензином: Хатгал, где полноценная, привычная нашему глазу автозаправка и даже есть 95-й, и в Рэйченлкхумбе. Здесь плачевнее: три колонки стоят почти в чистом поле; кассира или заправщика для начала нужно поискать; бензин только 92-й и 80-й. Все, больше на маршруте в 620 километров заправок не будет.
Глава 6. Там нет дороги
Оставив Хатгал позади, мы ехали по юго-западному борту Хубсугула. Эта часть озера представляет развитую его часть. Так как сюда идёт федеральная трасса из Улан-Батора, основная масса всех приличных и даже дорогих турбаз сосредоточена именно здесь. Турбазы в монгольском стиле стоят вдоль асфальтированной дороги, на которой через каждые 20 метров – лежачие полицейские. Ехать по этой стиральной доске очень неприятно. По другую сторону дороги – берег с коротенькой травкой, иногда попадается песок.
Очень часто встречаются полицейские участки два на два метра с надписью «POLICE» и соответствующие стражи порядка в черной форме и форменных кепках. Как-то необычно было смотреть на это: совсем недавно ехали по глухой степи, а тут прям почти Европа. Проезжая мимо этих красивых коттеджей, очень захотелось когда-нибудь провести здесь время.
Полоса с турбазами растянулась километров на 40. Преодолев еще с десяток, выехали на распутье. Шел дождь, время далеко за полдень. На этом перекрестье о чем-то оживленно разговаривали трое монголов в национальных одеждах, их лошади переминались с ноги на ногу. Монголы пристально рассматривали нас и наш караван. Поодаль стояли еще двое, один даже сносно говорил по-русски.
Мы объяснили, кто мы и куда держим путь, на что получили прям сказочный ответ: мол де, налево пойдете – в тупик попадете, направо пойдете – в болоте сгниете, а еще из-за дождей сход селей обещают, поэтому настоятельно не рекомендуем вам туда ехать, возвращайтесь обратно.
Возникла дилемма: ехать или повернуть обратно. Взвесив все за и против, решили двигаться вперед, а там как Бог даст. Упрёмся в непреодолимое – вернемся.
Вечерело. Дождь и не думал успокаиваться. Километр за километром ожидали, когда уже начнутся болота, о которых нам так настойчиво рассказывали местные и предупреждали не ехать, а болот (помните, как в фильме «Собака Баскервилей») все нет и нет.
На всякий случай двигались цепочкой, растянувшись метров на 30. Я ехал первым. Вдруг почувствовал, что почва пошла волной. Передние колеса квадроцикла порвали верхний слой дерна, и я медленно стал проваливаться в черную жижу. В нос ударил жуткий запах. Оглянулся и увидел, что парни медленно погружаются в болото. Девчонки и дети, соскочив с квадроциклов, что бежали назад. Ни лебедками, ничем другим воспользоваться не успевали. До последнего пытались спасти технику, но тщетно. Саня уже по пояс ушел в черную массу, а от его квадроцикла и след простыл. Все бросили технику и ринулись на помощь Александру. С помощью веток и веревок выдернули его из «черной дыры». Оставшаяся техника со всем скарбом медленно, но верно погружалась в болото. Приближаются сумерки, дождь не утихает, девушки плачут, в глазах ужас и отчаяние. Впереди болото и лес.
Да, фантазия тогда у меня разыгралась бурно. На минуточку представил себе картину, описанную выше. Но максимум, что я почувствовал, когда остановился подождать других и спрыгнул с квадрика, как дерн подо мной пошёл волной. То есть, думаю, если взять дрын и проткнуть поверхность, то хлынет вода, но плотность «покрытия» такова, что сможет выдержать вес нескольких квадроциклов и пропустить нас дальше.
Природа на этом отрезке была как в Мордоре из фильма «Властелин колец». Сумерки сгущаются, льет дождь, горы окутаны белой дымкой, одинокие лохматые яки, словно призраки стоят на нашем пути.
Около девяти вечера выехали на берег озера. Нашли место под стоянку, натянули тент, и каждый занялся своим делом по обустройству лагеря. В этот вечер гром сотрясал окрестности, а молнии то и дело освещали горизонт. На ужин приготовили баранью печень с большим количеством лука и жареную картошку с мясом.
Евгений все это время накаливал камни мощнейшим костром, который даже дождю не поддавался. После ужина установили баню-палатку и эти камни сподручными средствами перенесли в нее – получилась настоящая сауна. Выбегая из бани, многие с разбега и с криком прыгали в ледяной Хубсугул. Несмотря на предстоящий ранний подъем, засиделись до глубокой ночи.
Утро порадовало солнцем и голубым небом, как бы говоря: быстро сушите вещи, приводите все в порядок и дуйте дальше, а то погодное окно скоро закроется! Мы так и сделали: костер побольше да пожарче, высушили все, особенно детские вещи. Как же хорошо собираться без дождя. Так хотелось просто посидеть или полежать на солнышке и никуда не торопиться, но, увы, нужно ехать.
Глава 7. Пеший турист
Мы мчались по степи, оставляя за собой десятки километров. Время от времени небо выливало на нас тонны воды. Но иногда, крайне редко, солнце радовало своим гостеприимством. И сегодня был именно такой день.
Заехали в лесную чащу через разлившиеся реки. Множество ручейков стремительно мчались по зеленой траве, большие деревья, высокая зеленая растительность, на которой я отчетливо видел солнечные блики. Этот удивительный пейзаж передавал первозданную свежесть леса. Огромные капли воды на больших зеленых листьях, пропустившие через себя луч солнца, оставили яркое впечатление в моей душе. Налюбоваться этой гармонией леса, воды и солнца было невозможно.
Я ехал первый. Вдруг среди деревьев мелькнул силуэт человека. Странно, подумал я, откуда бы ему здесь взяться? Но проехав еще немного, сомнения отпали. Это был пеший турист – худощавый мужчина лет 30–35, с огромным рюкзаком. В этот момент меня догнали наши, и мы поинтересовались у него, откуда и куда идет. Оказалось, этот пеший — француз. На первый взгляд, наверное, странно встретить в столь диком месте европейца, но с другой стороны, чем он хуже нас? Просто ему нужно самолетом добираться до этих мест, а нам достаточно сесть на машину. Он, как и мы, ищет места, где в наш век очень мало людей. Вот и вся разница. Пообщавшись с Майклом минут пять, предложили поехать с нами, у нас было место в кокпите. Он согласился.
Глава 8. Броды и природа
Ехали дружно и весело, пока не уперлись в первый непонятный брод с очень быстрым течением. Двое наших прокатились вдоль реки в поисках лучшего места для переправы, но тщетно – глубина везде пугала. Решили пообедать и обмозговать, как будем переходить это препятствие. Обеды у нас были, как правило, быстрые и простые – гречка, тушенка, консервы и боевые 100 граммов.
Француз поразил: из своих скудных запасов достал палку заморской сырокопченой колбасы и отдал на общий стол. Его поступок сильно впечатлил, так как выяснилось потом, что ел он только утром, и все его немногочисленные продукты были расписаны четко по дням.
Время около двух. Небо привычно-свинцовое. В ожидании дождя надели плащевки. Пообедали. У кого были вейдерсы пошли бродить по бурной реке, выбирая оптимальную глубину для переправы. Она хоть и была критичной, но другого выхода не было, решили рискнуть.
Первыми пошли те, у кого на квадроциклах стояли шноркели. Коробку в положение L – и вперед. Брод оказался не так страшен, каким казался. Зад квадрика, конечно, стаскивало течением, но не критично. Броды все время нужно проходить с максимальной бдительностью и осторожностью, так как всегда есть вероятность застрять на подводных камнях, а это может быть чревато в условиях глубины и сильного течения.
Природа завораживала на каждом участке пути. Иногда это были очень широкие, полностью пересохшие русла рек, с большими камнями и старым высохшим топляком. В этих руслах стелился туман. Проезжая такие места, я каждый раз ассоциировал их с фильмом ужасов: казалось, что вот из тех кустов сейчас выйдет какой-нибудь призрак с мачете в руке, а из тех – всадник без головы, как в ужасах «Сонная лощина».
Через пару километров ландшафт резко изменился, вдруг появились огромные отвесные скалы, вдоль которых бежали бурлящие реки, полные хариуса и ленка. Подъехали к последнему населенному пункту – Рэйнчилкхумбе.
Поселок представлял собой аккуратно построенные в ряд домики и две, а может, и четыре перекрестные улицы. Здесь можно последний раз заправиться, пусть и 92-м бензином. Зашли в продовольственный магазин, пополнили провиант – купили овощи, хлеб, консервы, напитки. Француз с готовностью скинулся на продовольствие. Медлить было нельзя. Заправились – и двинулись дальше.
Проехали километров 30–50. Время близилось к вечеру, нужно вставать на ночлег. Кругом степь. Запасы воды, соответственно, на исходе. Необходимо найти место для ночевки, где есть вода. Наш табор медленно погрузился в сумерки. Нашли небольшую речку. Наблюдали, как коровы пьют из нее воду. Поодаль вроде небольшая глубина, около метра, и течение сильное, река проточная, пить можно. Бьем лагерь. Каждый занимается своей работой, обязанности четко распределены. За мной всегда кухня.
Наш гость встал часа в четыре, очень тихо собрал свою палатку и ушёл
Француз много рассказывал и просил нас объяснить ему некоторые русские маты. Это было очень смешно. От смеха болели живот и лицо. Наш гость съел три добрых порции жаркого. Когда доедал, всегда спрашивал, можно ли добавки? Наголодался бедняга. Дали ему с собой пару банок тушенки и кильку в томатном соусе. Сидели, как обычно, до глубокой ночи…
Наш гость встал часа в четыре, очень тихо собрал свою палатку и ушёл своей дорогой. Взяли у него контакты, но, к сожалению, потеряли. Эх, часто о нём вспоминаем, а он, наверное, с теплотой о нас, как о большой дружной компании русских парней и девушек, которые приняли его как родного. Надеемся, с нами ему было тепло и по-домашнему уютно.
Про первую часть монгольских приключений читайте в статье «Вокруг озера Хубсугул за семь дней. Часть первая».
Чтобы сообщить об опечатке, выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
Ганц Кюхельгартен (Гоголь)/Версия 2
Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.
Н. В. Гоголь Ганц Кюхельгартен Идиллия в картинах ---------------------------------------------------------------------------- Н. В. Гоголь. Собрание художественных произведений в пяти томах. Том первый. М., Издательство Академии наук СССР, 1951 ---------------------------------------------------------------------------- Предлагаемое сочинение никогда бы не увидело света, если бы обстоятельства, важные для одного только автора, не побудили его к тому. Это произведение его восемнадцатилетней юности. Не принимаясь судить ни о достоинстве, ни о недостатках его и предоставляя это просвещенной публике, скажем только то, что многие из картин сей идиллии, к сожалению, не уцелели; они, вероятно, связывали более ныне разрозненные отрывки и дорисовывали изображение главного характера. По крайней мере мы гордимся тем, что по возможности споспешествовали свету ознакомиться с созданьем юного таланта. КАРТИНА I Светает. Вот проглянула деревня, Дома, сады. Всё видно, всё светло. Вся в золоте сияет колокольня И блещет луч на стареньком заборе. Пленительно оборотилось всё Вниз головой, в серебряной воде: Забор, и дом, и садик в ней такие ж. Всё движется в серебряной воде: Синеет свод, и волны облак ходят, И лес живой вот только не шумит. На берегу, далеко вшедшем в море, Под тенью лип, стоит уютный домик Паст_о_ра. В нем давно старик живет. Ветшает он, и старенькая кровля Посунулась; труба вся почернела; И лепится давно цветистый мох Уж по стенам; и окна искосились; Но как-то мило в нем, и ни за что Старик его б не отдал. Вот та липа, Где отдыхать он любит, то ж дряхлеет. Зато вкруг ней зеленые прилавки Из дерну свежего. В дуплистых норах Ее гнездятся птички, старый дом И сад веселой песнью оглашая. Пастор всю ночь не спал, да пред рассветом Уж вышел спать на чистый воздух; И дремлет он под липой в старых креслах, И ветерок ему свежит лицо, И белые взвевает волоса. Но кто прекрасная подходит? Как утро свежее, горит И на него глаза наводит? Очаровательно стоит? Взгляните же, как мило будит Ее лилейная рука, Его касаяся слегка, И возвратиться в мир наш нудит. И вот в полглаэа он глядит, И вот спросонья говорит: - О дивный, дивный посетитель! Ты навестил мою обитель! Зачем же тайная тоска Всю душу мне насквозь проходит, И на седого старика Твой образ дивный сдалека Волненье странное наводит? Ты посмотри: уже я хил, Давно к живущему остыл, Себя погреб в себе давно я, Со дня я на день жду покоя, О нем и мыслить уж привык, О нем и мелет мой язык. Чего ж ты, гостья молодая, К себе так пламенно влечешь? Или, жилица неба-рая, Ты мне надежду подаешь, На небеса меня зовешь? О, я готов, да недостоин. Велики тяжкие грехи: И я был алой на свете воин, Меня робели пастухи; Мне лютые дела не новости; Но дьявола отрекся я, И остальная жизнь моя - Заплата малая моя За прежней жизни злую повесть. Тоски, смятения полна, "Сказать, - подумала она, - Он бог знает куда заедет. Сказать ему, что он ведь бредит". Но он в забвенье погружен. Его объемлет снова сон. Склонясь над ним, она чуть дышит. Как почивает! как он спит! Вздох чуть заметный грудь колышет; Незримым воздухом обвит, Его архангел сторожит; Улыбка райская сияет, Чело святое осеняет. Вот он открыл свои глаза: - Луиза, ты ль? мне снилось. странно. Ты поднялась, шалунья, рано; Еще не высохла роса. Сегодня, кажется, туманно. - Нет, дедушка, светло, свод чист; Сквозь рощу солнце светит ярко; Не колыхнется свежий лист, И поутру уже всё жарко. Узнаете ль, зачем я к вам? - У нас сегодня будет праздник. У нас уж старый Лодельгам, Скрыпач, с ним Фриц проказник; Мы будем ездить по водам. Когда бы Ганц. - Добросердечный Паст_о_р с улыбкой хитрой ждет, О чем рассказ свой поведет Младенец резвый и беспечный. - Вы, дедушка, вы можете помочь Одни неслыханному горю: Мой Ганц страх болен; день и ночь Всё ходит к сумрачному морю; Всё не по нем, всему не рад, Сам говорит с собой, к нам скучен, Спросить - ответит невпопад, И весь ужасно как измучен. Ему зазнаться уж с тоской - Да эдак он себя погубит. При мысли я дрожу одной: Быть может, недоволен мной; Быть может, он меня не любит. - Мне это - в сердце нож стальной. Я вас просить, мой ангел, смею. - И кинулась к нему на шею, Стесненной грудью чуть дыша; И вся зарделась, вся смешалась Моя красавица-душа; Слеза на глазках показалась. Ах, как Луиза хороша! - Не плачь, спокойся, друг мой милый! Ведь стыдно плакать, наконец, - Духовный молвил ей отец. - Бог нам дарит терпенье, силы; С твоей усердною мольбой. Тебе ни в чем он не откажет. Поверь, Ганц дышит лишь тобой; Поверь, он то тебе докажет. Зачем же мыслию пустой Душевный растравлять покой? Так утешает он свою Луизу. Ее к груди дряхлеющей прижав. Вот старая Гертруда ставит кофий Горячий и весь светлый, как янтарь. Старик любил на воздухе пить кофий, Держа во рту черешневый чубук. Дым уходил и кольцами ложился. И призадумавшись, Луиза хлебом Кормила с рук своих кота, который Мурлыча крался, слыша сладкий запах. Старик привстал с цвеченых старых кресел, Принес мольбу и руку внучке подал; И вот надел нарядный свой халат, Весь из парчи серебряной, блестящей, И праздничный неношенный колпак (Его в подарок нашему пастору Из города привез недавно Ганц), И, опираясь на плечо Луизы Лилейное, старик наш вышел в поле. Какой же день! Веселые вились И пели жавронки; ходили волны От ветру золотого в поле хлеба; Сгустились вот над ними дерева, На них плоды пред солнцем наливались Прозрачные; вдали темнели воды Зеленые; сквозь радужный туман Неслись моря душистых ароматов; Пчела работница срывала мед С живых цветов; резвунья стрекоза Треща вилась; разгульная вдали Неслася песнь, - то песнь гребцов удалых. Редеет лес, видна уже долина, По ней мычат игривые стада; А издали видна уже и кровля Луизина; краснеют черепицы И ярко луч по краям их скользит. КАРТИНА II Волнуем думой непонятной, Наш Ганц рассеянно глядел На мир великий, необъятный, На свой незнаемый удел. Доселе тихий, безмятежный Он жизнью радостно играл; Душой невинною и нежной В ней горьких бед не прозревал; Земного мира уроженец, Земных губительных страстей Он не носил в груди своей, Беспечный, ветреный младенец. И было весело ему, Он разрезвлялся мило, живо В толпе детей; не верил злу: Пред ним цвел мир как бы на диво. Его подруга с детских дней Дитя-Луиза, ангел светлый, Блистала прелестью речей; Сквозь кольца русые кудрей Лукавый взгляд жег неприметно; В зеленой юбочке сама Поет, танцует ли она - Всё простодушно, в ней всё живо, Всё детски в ней красноречиво; На шейке розовый платок С груди слетает понемножку, И стройно белый башмачок Ее охватывает ножку. В лесу ль играет вместе с ним - Его обгонит, всё проникнет, В куст притаясь с желаньем злым, Ему вдруг в уши громко крикнет - И испугает; спит ли он - Ему лицо всё разрисует, И, звонким смехом пробужден, Он покидает сладкий сон, Шалунью резвую целует. Уходит за весной весна. Круг детских игр их стал уж скромен. Меж ними резвость не видна; Огонь очей его стал томен, Она застенчиво-грустна. Они, понятно, угадали Вас, речи первые любви! Покуда сладкие печали! Покуда радужные дни! Чего б желать с Луизой милой? Он с ней и вечер, с ней и день, К ней привлечен он дивной силой, Как верно бродящая тень. Полны сердечного участья, Не наглядятся старики Их простодушные на счастье Своих детей; и далеки От них дни горя, дни сомнений: Их осеняет мирный гений. Но скоро тайная печаль Им овладела; взор туманен, И часто смотрит он на даль, И беспокоен весь и странен. Чего-то смело ищет ум, Чего-то тайно негодует; Душа, в волненьи темных дум. О чем-то, скорбная, тоскует; Он как прикованный сидит, На море буйное глядит. В мечтаньи всё кого-то слышит При стройном шуме ветхих вод. . . . . . . Или в долине ходит думный; Глаза торжественно блестят, Когда несется ветер шумный И громы жарко говорят; Огонь мгновенный колет тучи; Дождя источники горючи Секутся звучно и шумят. Иль в час полночи, в час мечтаний Сидит за книгою преданий, И, перевертывая лист, Он ловит буквы в ней немые - Глаголят в них века седые, И слово дивное гремит. - Час углубясь в раздумья целый, С нее и глаз он не сведет; Кто мимо Ганца ни пройдет, Кто ни посмотрит, скажет смело: Назад далеко он живет. Чудесной мыслью очарован, Под дуба сумрачную сень Идет он часто в летний день, К чему-то тайному прикован; Он видит тайно чью-то тень, И к ней он руки простирает. Ее в забвеньи обнимает. А простодушна и одна Луиза-ангел, что же? где же? Ему всем сердцем предана, Не знает, бедненькая, сна; Ему приносит ласки те же; Его ручонкой обовьет; Его невинно поцелует; Он на минуту растоскует И снова то же запоет. Они прекрасны, те мгновенья, Когда прозрачною толпой Далеко милые виденья Уносят юношу с собой. Но если мир души разрушен, Забыт счастливый уголок, К нему он станет равнодушен, И для простых людей высок. Они ли юношу наполнят? И сердце радостью ль исполнят. Пока в жилище суеты Его подслушаем украдкой. Доселе бывшие загадкой. Разнообразные мечты. КАРТИНА III Земля классических, прекрасных созиданий, И славных дел, и вольности земля! Афины, к вам, в жару чудесных трепетаний, Душой приковываюсь я! Вот от треножников до самого Пирея Кипит, волнуется торжественный народ; Где речи Эсхинова, гремя и пламенея, Всё своенравно вслед влечет, Как воды шумные прозрачного Иллиса. Велик сей мраморный изящный Парфенон! Колонн дорических он рядом обнесен; Минерву Фидий в нем переселил резцом, И блещет кисть Парразия, Зевксиса. Под портиком божественный мудрец Ведет высокое о дольнем мире слово; Кому за доблести бессмертие готово. Кому позор, кому венец. Фонтанов стройных шум, нестройных песней клики; С восходом дня толпа в амфитеатр валит, Персидский кандис весь испещренный блестит, И вьются легкие туники. Стихи Софокловы порывисто звучат; Венки лавровые торжественно летят; С медоточивых уст любимца Эпикура Архонты, воины, служители Амура Слешах прекрасную науку изучить: Как жизнью жить, как наслажденье пить. Но вот Аспазия! Не смеет и дохнуть Смятенный юноша, при черных глаз сих встрече. Как жарки те уста! как пламенны те речи! И темные, как ночь, те кудри как-нибудь, Волнуясь, падают на грудь, На беломраморные плечи. Но что при звуке чаш тимпанов дикий вой? Плющом увенчаны вакхические девы, Бегут нестройною, неистовой толпой В священный лес; всё скрылось. что вы? где вы. Но вы пропали, я один. Опять тоска, опять досада; Хотя бы Фавн пришел с долин; Хотя б прекрасная Дриада Мне показалась в мраке сада. О, как чудесно вы свой мир Мечтою, греки, населили! Как вы его обворожили! А наш - и беден он, и сир, И расквадрачен весь на мили. И снова новые мечты Его, смеяся, обнимают; Его воздушно подымают Из океана суеты. КАРТИНА IV В стране, где сверкают живые ключи; Где, чудно сияя, блистают лучи; Дыхание амры и розы ночной Роскошно объемлет эфир голубой; И в воздухе тучи курений висят; Плоды мангустана златые горят; Лугов кандатарских сверкает ковер; И смело накинут небесный шатер; Роскошно валится дождь яркий цветов, То блещут, трепещут рои мотыльков; - Я вижу там Пери: в забвеньи она Не видит, не внемлет, мечтаний полна. Как солнца два, очи небесно горят; Как Гемасагара, так кудри блестят; Дыхание - лилий серебряных чад, Когда засыпает ист_о_мленный сад И ветер их вздохи развеет порой; А голос, как звуки сиринды ночной, Или трепетанье серебряных крыл, Когда ими звукнет, резвясь, Исразил, Иль плески Хиндары таинственных струй; А что же улыбка? А что ж поцелуй? Но вижу, как воздух, она уж летит, В края поднебесны, к родимым, спешит. Постой, оглянися! Не внемлет она. И в радуге тонет, и вот не видна. Но воспоминанье мир долго хранит, И благоуханьем весь воздух обвит. . . . . . . Живого юности стремленья Так испестрялися мечты. Порой небесного черты, Души прекрасной впечатленья, На нем лежали; но чего В волненьях сердца своего Искал он думою неясной, Чего желал, чего хотел, К чему так пламенно летел Душой и жадною и страстной, Как будто мир желал обнять, - Того и сам не мог понять. Ему казалось душно, пыльно В сей позаброшенной стране; И сердце билось сильно, сильно По дальней, дальней стороне. Тогда, когда б вы повидали, Как воздымалась буйно грудь, Как взоры гордо трепетали, Как сердце жаждало прильнуть К своей мечте, мечте неясной; Какой в нем пыл кипел прекрасный; Какая жаркая слеза Живые полнила глаза. КАРТИНА VI От Висмара в двух милях та деревня, Где ограничился лиц наших мир. Не знаю, как теперь, но Люненсдорфом Она тогда, веселая, звалась. Уж издали белеет скромный домик Вильгельма Бауха, мызника. Давно, Женившися на дочери пастора, Его состроил он! Веселый домик! Он выкрашен зеленой краской, крыт Красивою и звонкой черепицей; Вокруг каштаны старые стоят, Нависши в_е_твями, как будто в окна Хотят продраться; из-за них мелькает Решетка из прекрасных лоз, красиво И хитро сделана самим Вильгельмом; По ней висит и змейкой вьется хмель; С окна протянут шест, на нем белье Блистает белое пред солнцем. Вот В пролом на чердаке толпится стая Мохнатых голубей; протяжно клохчут Индейки; хлопая, встречает день Крикун петух и по двору вот важно, Меж пестрых кур он кучи разгребает Зернистые; гуляют тут же две Ручные козы и резвяся щиплют Душистую траву. Давно курился Уж дым из белых труб, курчаво он Вился и облака приумножал. С той стороны, где с стен валилась краска И серые торчали кирпичи, Где древние каштаны стлали тень, Которую перебегало солнце, Когда вершину их ветр резво колыхал, - Под тенью тех деревьев вечно милых Стоял с утра дубовый стол, весь чистой Покрытый скатертью и весь уставлен Душистой яствой: желтый вкусный сыр, Редис и масло в ф_а_рфоровой утке, И пиво, и вино, и сладкий бишеф, И сахар, и коричневые вафли; В корзине спелые, блестящие плоды: Прозрачный грозд, душистая малина. И как янтарь желтеющие груши, И сливы синие, и яркий персик, В затейливом виднелось всё порядке. Сегодня праздновал живой Вильгельм Рожденье дорогой своей супруги, С паст_о_ром и драгими дочерьми: Луизой старшей и меньшою Фанни. Но Фанни нет, она давно пошла Звать Ганца и не возвращалась. Верно, Он где-нибудь опять в раздумьи бродит. А милая Луиза всё глядит Внимательно на темное окно Соседа Ганца. Два шага всего ведь К нему; но не пошла моя Луиаа: Чтоб не заметил он в ее лице Тоски докучливой, чтоб не прочел В ее глазах он едкого упрека. Вот говорит Вильгельм, отец, Луиге: - Смотри, ты Ганца пожури порядком: Зачем он к нам так долго не идет? Ведь ты его сама избаловала. - И вот дитя-Луиза так в ответ: - Боюсь журить прекрасного я Ганца: И без того он болен, бледен, худ. - Что за болезнь, - сказала мать. Живая Берта, - не болезнь, тоска Незванная к нему сама пристала; Вот женится, н отпадет тоска. Так молодой побег, совсем приглохший, Опрыснутый дождем, в миг зацветет; И что ж жена, как не веселье мужа? - Речь умная, - седой паст_о_р примолвил. - Всё, верь, пройдет, когда захочет бог, И будь во всем его святая воля. - Уже два раза он из трубки выбивал Золу, и в спор вступал с Вильгельмом, Разговорясь про новости газет, Про злой неурожай, про греков и про турок, Про Мисолунги, про дела войны, Про славного вождя Колокотрони, Про Канинга, про парлам_е_нт, Про бедствия и мятежи в Мадрите. Как вдруг Луиза вскрикнула и мигом, Увидя Ганца, бросилась к нему. Воздушный стан ее обнявши стройный, С волненьем юноша ее поцеловал. Оборотясь к нему, вот молвит пастор: - Эх, стыдно, Ганц, забыть своего друга! Да что, коли уже забыл Луизу, Об нас ли, стариках, и думать? - Полно Тебе всё Ганца, папенька, журить, - Сказала Берта, - лучше сядем мы Теперь за стол, не то простынет всё: И каша с рисом и вином душистым, И сахарный горох, каплун горячий, Зажаренный с изюмом в масле. - Вот За стол они садятся мирно; И скоро вмиг вино всё оживило И, светлое, смех в душу пролило. Старик скрыпач и Фриц на звонкой флейте Согласно грянули хозяйке в честь. Все понеслись и закружились в вальсе. Развеселясь, румяный наш Вильгельм Пустился сам с своей женой, как с павой; Как вихорь, несся Ганц с своей Луизой В бурливом вальсе; и пред ними мир Вертелся весь в чудесном, шумном строе. А милая Луиза ни дохнуть, Ни посмотреть вокруг не может, вся В движенья потерялась. Ими Не налюбуясь, говорит паст_о_р: - Любезная, прекрасная чета! Мила моя веселая Луиза, Прекрасен и умен, и скромен Ганц; Сотворены они уж друг для друга И счастливо свою жизнь проведут. Благодарю тебя, о боже милосердый! Что ниспослал на старость благодать, Мои продлил дряхлеющие силы - Чтобы узреть таких прекрасных внучат, Чтобы сказать, прощаясь с ветхим телом: Прекрасное я видел на земли. КАРТИНА VII С прохладою спокойный тихий вечер Спускается; прощальные лучи Целуют где-где сумрачное море; И искрами живыми, золотыми Деревья тронуты; и вдалеке Виднеют сквозь туман морской утесы, Все разноцветные. Спокойно всё, Пастушьих лишь рожков унывный голос Несется вдаль с веселых берегов, Да тихий шум в воде всплеснувшей рыбы Чуть пробежит и вздернет море рябью, Да ласточка, крылом черпнувши моря, Круги по воздуху скользя дает; Вот заблестел вдали, как точка, катер; А кто же в нем, в том катере, сидит? Сидит паст_о_р, наш старец седовласый. И с дорогой супругою Вильгельм; А резвая всегда шалунья Фанни, С удой в руках и свесившись с перил, Смеясь, ручонкою болтала волны; Возле кормы с Луизой милой Ганц. И долго все в молчании любовались: Как за кормой широкая ходила Волна и в брызгах огнецветных, вдруг Веслом разорванная, трепетала; Как разъяснялась розовая дальность И южный ветр дыханье навевал. И вот паст_о_р, исполнен умиленья, Проговорил: "Как мил сей божий вечер! Прекрасен, тих он, как благая жизнь Безгрешного; она ведь также мирно Кончает путь, и слезы умиленья Священный прах, прекрасные, кропят. Пора и мне уж; срок назначен, И скоро, скоро я не буду ваш, Но эдак ли прекрасно опочию. " Все прослезились; Ганц, который песню Наигрывал на сладостном гобое, Задумался и выронил гобой; И снова сон какой-то осенил Его чело; далеко мчались мысли, И чудное на душу натекло. И вот ему так говорит Луиза: - Скажи мне, Ганц, когда еще ты любишь Меня, когда я пробудить могу Хоть жалость, хоть живое состраданье В душе твоей, не мучь меня, скажи, - Зачем один с какой-то книгой Ты ночь сидишь? (мне видно всё, И окнами ведь друг мы против друга). Зачем дичишься всех? зачем грустишь? О, как меня твой грустный вид тревожит! О, как меня печаль твоя печалит! - И, тронутый, смутился Ганц; Ее к груди с тоскою прижимает, И брызнула невольная слеза. - Не спрашивай меня, моя Луиза, И беспокойством сим тоски не множь. Когда ж кажусь погружен в мысли - Верь, занят и тогда тобой одною, И думаю я, как бы отвратить Все от тебя печальные сомненья, Как радостью твое наполнить сердце, Как бы души твоей хранить покой, Оберегать твой детский сон невинный, Чтобы недоброе не приближалось, Чтобы и тень тоски не прикасалась, Чтоб счастие твое всегда цвело. - Спустясь к нему головкою на грудь, В избытке чувств, в признательности сердца Ни слова вымолвить она не может. По берегу неслася лодка плавно И вдруг причалила. Все вышли Вмиг из нее. "Ну! берегитесь, дети, - Сказал Вильгельм, - здесь сыро и роса, Чтоб не нажить несносного вам кашля". Дорогой Ганц наш мыслит: "Что же будет, Когда услышит то, чего и знать бы Не должно ей?" И на нее глядит И чувствует он в сердце укоризну: Как будто бы недоброе что сделал, Как будто бы пред богом лицемерил. КАРТИНА VIII На башне бьет час полуночный. Так, это час, час дум урочный, Как Ганц один всегда сидит! Свет лампы перед ним дрожит И бледно сумрак освещает, Как бы сомненья разливает. Всё спит. Ничей блудящий взор На поле никого не встретит; И, как далекий разговор, Волна шумит, а месяц светит. Всё тихо, дышит ночь одна. Теперь его глубоких дум Не потревожит дневный шум: Над ним такая ж тишина. А что ж она? - Встает она, Садится прямо у окна: "Он не посмотрит, не приметит, А насмотрюсь я на него; Не спит для счастья моего. Благослови, господь, его!" Волна шумит, а месяц светит. И вот над нею вьется сон И голову невольно клонит. Но Ганц всё так же в мыслях тонет, В глубь их далеко погружен. 1 "Всё решено. Теперь ужели Мне здесь душою погибать? И не узнать иной мне цели? И цели лучшей не сыскать? Себя обречь бесславью в жертву? При жизни быть для мира мертву? 2 Душой ли, славу полюбившей, Ничтожность в мире полюбить? Душой ли, к счастью не остывшей, Волненья мира не испить? И в нем прекрасного не встретить? Существованья не отметить? 3 Зачем влечете так к себе вы, Земли роскошные края? И день и ночь, как птиц напевы, Призывный голос слышу я; И день и ночь мечтами скован, Я вами, вами очарован. 4 Я ваш! я ваш! из сей пустыни Вниду я в райские места; Как пилигрим бредет к святыне, . . . . . . . . . . . . . . . . Корабль пойдет, забрызжут волны; Им чувства вслед, веселья полны. 5 И он спадет, покров неясный, Под коим знала вас мечта, И мир прекрасный, мир прекрасный Отворит дивные врата, Приветить юношу готовый И в наслажденьях вечно новый. 6 Творцы чудесных впечатлений! Резец ваш, кисть увижу я, И ваших пламенных творений Душа исполнится моя; Шуми ж, мой океан широкий! Неси корабль мой одинокий! 7 А ты прости, мой угол тесный, И лес, и поле! луг, прости! Кропи вас чаще дождь небесный! И дай бог долее цвести! По вас душа как будто страждет, В последний раз обнять вас жаждет. 8 Прости, мой ангел безмятежный! Чела слезами не кропи! Не предавайсь тоске мятежной И Ганца бедного прости! Не плачь, не плачь, я скоро буду, Я возвращусь - тебя ль забуду. " КАРТИНА IX Кто это позднею порой Ступает тихо, осторожно? Видна котомка за спиной, Посох за поясом дорожный. Направо домик перед ним, Налево дальняя дорога, Идти путем он хочет сим И просит твердости у бога. Но, мукой тайною томим, Назад он ноги обращает И в домик тот он поспешает. Одно окно открыто в нем; Облокотись, пред тем окном Краса-девица почивает, И, вея ветр над ней крылом. Ей сны чудесные внушает; И, ими, милая, полна, Вот улыбается она. С душеволненьем к ней подходит. Стеснилась грудь; дрожит слеза. И на прекрасную наводит Свои блестящие глаза. Он наклонился к ней, пылает, Ее целует и стенает. И, вздрогнув, быстро он бежит Опять дорогою далекой; Но мрачен неспокойный вид, Но грустно в сей. душе глубокой. Вот оглянулся он назад: Но уж туман окрестность кроет, И пуще юноши грудь ноет, Прощальный посылая взгляд. Ветр, пробудившися, суровый Качнул зеленою дубровой. Исчезло всё в дали пустой. Сквозь сон лишь смутною, порой Готлиб привратник будто слышал, Что из калитки кто-то вышел, Да верный пес, как бы в укор, Пролаял звучно на весь двор. КАРТИНА X Не всходит долго светлый вождь. Ненастно утро; на поляны Валятся серые туманы, Звенит по кровлям частый дождь. С зарей красавица проснулась; Сама дивится, что она Проспала ночь всю у окна. Поправив кудри, улыбнулась, Но, против воли, взор живой Блеснул досадною слезой. "Что Ганц так долго не приходит? Он обещал мне быть чуть свет. Какой же день! тоску наводит; Туман густой по полю ходит, И ветр свистит; а Ганца нет". Полна живого нетерпенья, Глядит на милое окно: Не отворяется оно. Ганц, верно, спит, и сновиденья Ему творят любой предмет; Но день давно уж. Рвут долины Ручьи дождя; дубов вершины Шумят; а Ганца нет, как нет. Уж скоро полдень. Неприметно Туман уходит; лес молчит; Гром в размышлении гремит Вдали. Дугою семицветной Горит на небе райский свет; Унизан искрами дуб древний; И песни звонкие с деревни Звучат; а Ганца нет, как нет. Что б это значило. находит Злодейка грусть; слух утомлен Считать часы. Вот кто-то входит И в дверь. Он! он. ах, нет, не он! В халате розовом, покойном, В цветном переднике с каймой, Приходит Берта: "Ангел мой! Скажи, что сделалось с тобой? Ты ночь всю спала беспокойно; Ты вся томна, ты вся бледна. Не дождь ли помешал шумливый? Или ревущая волна? Или петух, буян крикливый, Всю ночь не ведающий сна? Иль потревожил дух нечистый Во сне покой девицы чистой, Навеял черную печаль? Скажи, тебя всем сердцем жаль!" - Нет, не мешал мне дождь шумливый, И не ревущая волна, И не петух, буян крикливый, Всю ночь не ведающий сна; Не эти сны, не те печали Мне грудь младую взволновали, Не ими дух мой возмущен, Иной мне снился дивный сон. Мне снилось: в темной я пустыне, Вокруг меня туман и глушь. И на болотистой равнине Нет места, где была бы сушь. Тяжелый запах; топко, вязко; Что шаг, то бездна подо мной: Боюся я ступить ногой; И вдруг мне сделалось так тяжко, Так тяжко, что нельзя сказать. Где ни возьмись, Ганц дикий, странны - Бежала кровь, струясь из раны - Вдруг начал надо мной рыдать; Но, вместо слез, лились потоки Какой-то мутныя воды. Проснулась я: на грудь, на щеки, На кудри русой головы, Бежал ручьями дождь досадный; И было сердцу не отрадно. Меня предчувствие берет. И я кудрей не выжимала; И я всё утро тосковала; Где он? и что с ним? что нейдет? - Стоит, качает головою Разумная пред нею мать: - Ну, дочка! мне с твоей бедою, Не знаю, как уж совладать. Пойдем к нему, узнаем сами, Да будь святая сила с нами! - Вот входят в комнату оне; Но в ней всё пусто. В стороне Лежит, в густой пыли, том давний, Платон и Шиллер своенравный, Петрарка, Тик, Аристофан Да позабытый Винкельман; Куски изодранной бумаги; На полке - свежие цветы; Перо, которым, полн отваги, Передавал свои мечты. Но на столе мелькнуло что-то. Записка. с трепетом взяла Луиза в руки. От кого-то? К кому. и что ж она прочла. Язык лепечет странно пени. И вдруг упала на колени; Ее кручина давит, жжет, Гробовый холод в ней течет. КАРТИНА XI Ты посмотри, тиран жестокий, На грусть убитыя души! Как вянет цвет сей одинокий, Забытый в пасмурной глуши! Вглядись, вглядись в свое творенье: Ее ты счастия лишил И жизни радость претворил В тоску ей, в адское мученье, В гнездо разоренных могил. О, как она тебя любила! С каким восторгом чувств живым Простые речи говорила! И как внимал речам ты сим! Как пламенен и как невинен Был этот блеск ее очей! Как часто ей, в тоске своей, Тот день казался скучен, длинен, Когда, раздумью предана, Тебя не видела она. И ты ль, и ты ль ее оставил? Ты ль отвернулся от всего? В страну чужую путь направил, И для кого? и для чего? Но посмотри, тиран жестокий: Она всё так же, под окном, Сидит и ждет в тоске глубокой, Не промелькнет ли милый в нем. Уж гаснет день; сияет вечер; На всё наброшен дивный блеск; Прохладный вьется в небе ветер; Волны чуть слышен дальний плеск. Уже ночь тени настилает; Но запад всё еще сияет. Свирель чуть льется; а она Сидит недвижно у окна. НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ Темнеет, тухнет вечер красный; Спит в упоении земля; И вот на наши уж поля Выходит важно месяц ясный. И всё прозрачно, всё светло; Сверкает море, как стекло. - В небе чудные вот тени Развилися и свились, И чудесно понеслись На небесные ступени. Прояснилось: две свечи; Двое рыцарей косматых; Два зубчатые мечи И чеканенные латы; Что-то ищут; стали в ряд. И зачем-то переходят; И дерутся, и блестят; И чего-то не находят. Всё пропало, слилось с тьмой; Светит месяц над водой. Блистательно всю рощу оглашает Царь соловей. Звук тихо разнесен. Чуть дышит ночь; земля сквозь сон Мечтательно певцу внимает. Лес не колышется; всё спит, Лишь вдохновенна песнь звучит. Показался дивной феи Слитый с воздуха дворец, И в окне поет певец Вдохновенные затеи. На серебряном ковре, Весь затканный облаками, Чудный дух летит в огне; Север, юг покрыл крылами. Видит: фея спит в плену За решеткою коральной; Перламутную стену Рушит он слезой хрустальной. Обнялись. слилися с тьмой. Светит месяц над водой. Сквозь пар окрестность чуть сверкает. Какую кучу тайных дум Наводит моря странный шум! Огромный кит спиной мелькает; Рыбак закутался и спит; А море всё шумит, шумит. Вот из моря молодые Девы чудные плывут; Голубые, огневые Волны белые гребут. Призадумавшись, колышет Грудь лилейную вода, И красавица чуть дышит. И роскошная нога Стелет брызги в два ряда. Улыбается, хохочет, Страстно манит и зовет, И задумчиво плывет, Будто хочет и не хочет, И задумчиво поет Про себя, младу сирену, Про коварную измену, А на тверди голубой Светит месяц над водой. Вот в стороне глухой кладбище: Ограда ветхая кругом, Кресты, каменья. скрыто мхом Немых покойников жилище. Полет да крики только сов Тревожат сон пустых гробов. Подымается протяжно В белом саване мертвец, Кости пыльные он важно Отирает, молодец. С чела давнего хлад веет, В глазе палевый огонь, И под ним великий конь, Необъятный, весь белеет И всё более растет, Скоро небо обоймет; И покойники с покою Страшной тянутся толпою. Земля колется и - бух Тени разом в бездну. Уф! И стало страшно ей; мгновенно Она прихлопнула окно. Всё в сердце трепетном смятенно, И жар и дрожь попеременно По нем текут. В тоске оно. Внимание развлечено. Когда, рукою беспощадной, Судьба надвинет камень хладный На сердце бедное, - тогда, Скажите, кто рассудку верен? Чья против зол душа тверда? Кто вечно тот же завсегда? В несчастьи кто не суеверен? Кто крепкой не бледнел душой Перед ничтожною мечтой? С боязнью, с горестию тайной, В постель кидается она; Но ждет напрасно в ложе сна. В тьме прошумит ли что случайно, Скребунья-мышь ли пробежит, - От вежд коварный сон летит. КАРТИНА XIII Печальны древности Афин. Колонн, статуй ряд обветшалый Среди глухих стоит равнин. Печален след веков усталых: Изящный памятник разбит, Изломлен немощный гранит, Одни обломки уцелели. Еще доныне величав, Чернеет дряхлый архитрав, И вьется плющ по капители; Упал расщепленный карниз В давно заглохшие окопы. Еще блестит сей дивный фриз, Сии рельефные метопы; Еще доныне здесь грустит Коринфский орден многолепный Рой ящериц по нем скользит, - На мир с презреньем он глядит; Всё тот же он великолепный, Времен минувших вдавлен в тьму, И без вниманья ко всему. Печальны древности Афин. Туманен ряд былых картин. Облокотясь на мрамор хладный, Напрасно путник алчет жадный В душе былое воскресить, Напрасно силится развить Протекших дел истлевший свиток, - Ничтожен труд бессильных пыток; Везде читает смутный взор И разрушенье и позор. Промеж колонн чалма мелькает, И мусульманин по стенам, По сим обломкам, камням, рвам, Коня свирепо напирает, Останки с воплем разоряет. Невыразимая печаль Мгновенно путника объемлет, Души он тяжкий ропот внемлет; Ему и горестно, и жаль, Зачем он путь сюда направил. Не для истлевших ли могил Кров безмятежный свой оставил, Покой свой тихий позабыл? Пускай бы в мыслях обитали Сии воздушные мечты! Пускай бы сердце волновали Зерцалом чистой красоты! Но и убийственно и хладно Разворожились вы теперь. Безжалостно и беспощадно Пред ним захлопнули вы дверь, Сыны существенности жалкой, Дверь в тихий мир мечтаний, жаркий! - И грустно, медленной стопой Руины путник покидает; Клянется их забыть душой; И всё невольно помышляет О жертвах бренности слепой. КАРТИНА XVI Ушло два года. В мирном Люненсдорфе Попрежнему красуется, цветет; Всё те ж заботы, и забавы те же Волнуют жителей покойные сердца. Но не попрежнему в семье Вильгельма: Паст_о_ра уж давно на свете нет. Окончив путь и тягостный и трудный, Не нашим сном он крепко опочил. Все жители останки провожали Священные, с слезами на глазах; Его дела, поступки поминали: Не он ли нам спасением служил? Нас наделял своим духовным хлебом, В словах добру прекрасно поучая. Не он ли был утехою скорбящих, Сирот и вдов нетрепетным щитом? В день праздничный, как кротко он, бывало, Всходил на кафедру! и с умиленьем Нам говорил про мучеников чистых, Про тяжкие страдания Христовы, А мы ему, растроганны, внимали, Дивилися и слезы проливали. От Висмара когда кто держит путь, Встречается налево от дороги Ему кладбище: старые кресты Склонилися, обшиты мохом, И времени изведены резцом. Но промеж них белеет резко урна На черном камне, и над ней смиренно. Два явора зеленые шумят, Далеко хладной обнимая тенью. Тут бренные покоятся останки Паст_о_ра. Вызвались на свой же счет Сооружить над ним благие поселяне Последний знак его существованья В сем мире. Надпись с четырех сторон Гласит, как жил и сколько мирных лет Провел на пастве, и когда оставил Свой долгий путь, и богу дух вручил. И в час, когда стыдливый развивает Румяные восток свои власы; Подымется по полю свежий ветер; Посыплется алмазами роса; В своих кустах малиновка зальется; Полсолнца на земле всходя горит, - К нему идут младые поселянки, С гвоздиками и розами в руках. Увешают душистыми цветами, Гирляндою зеленой обовьют, И снова в путь назначенный идут. Из них одна, младая, остается И, опершись лилейною рукой, Над ним сидит в раздумьи долго, долго, Как будто бы о непостижном мыслит В задумчивой, скорбящей деве сей Кто б не узнал печальныя Луизы? Давно в глазах веселье не блестит; Не кажется невинная усмешка В ее лице; не пробежит по нем, Хотя ошибкой, |радостное чувство; Но как мила она и в грусти томной! О, как возвышенен невинный этот взгляд! Так светлый серафим тоскует О пагубном паденьи человека. Мила была счастливая Луиза, Но как-то мне в несчастии милее. Осьмнадцать лет тогда минуло ей, Когда преставился паст_о_р разумный. Всей детскою она своей душой Богоподобного любила старца; И думает в душевной глубине: "Нет, не сбылись живые упованья Твои. Как, добрый старец, ты желал Нас обвенчать перед святым налоем, Навеки наш союз соединить. Как ты любил мечтательного Ганца! А он. " Заглянем в хижину Вильгельма. Уж осень. Холодно. И дома он Вытачивал с искусством хитрым кружки Из крепкого с слоями бука, Затейливой резьбою украшая; У ног его свернувшися лежал Любимый друг, товарищ верный, Гектор. А вот разумная хозяйка Берта С утра уже заботливо хлопочет О всем. Толпится также под окном Гусей ватага долгошейных; так же Неугомонные кудахчут куры; Чиликают нахалы воробьи, Весь день в навозной куче роясь. Видали уж красавца снегиря; И осенью давно запахло в поле, И пожелтел давно зеленый лист, И ласточки давно уж отлетели За дальние, роскошные моря. Кричит разумная хозяйка Берта: "Так долго не годится быть Луизе! Темнеет день. Теперь не то, что летом; Уж сыро, мокро, и густой туман Так холодом всего и пронимает. Зачем бродить? беда мне с этой девкой; Не выкинет она из мыслей Ганца; А бог знает, он жив ли или нет". Не то совсем раздумывает Фанни, За пяльцами сидя в своем углу. Шестнадцать лет ей, и, полна тоски И тайных дум по идеальном друге, Рассеянно, невнятно говорит: "И я бы так, и я б его любила". КАРТИНА XVII Унывна осени пора; Но день сегодняшний прекрасен: На небе волны серебра, И солнца лик блестящ и ясен. Один дорогой почтовой Бредет, с котомкой за спиной, Печальный путник из чужбины. Уныл, и томен он, и дик, Идет согнувшись, как старик, В нем Ганца нет и половины. Полупотухший бродит взор По злачным холмам, желтым нивам, По разноцветной цепи гор. Как бы в забвении счастливом Его касается мечта; Но мысль не тем уж занята. - Он в думы крепкие погружен. Ему покой теперь бы нужен. Прошел он дальний, видно, путь; Страдает больно, видно, грудь; Душа страдает, жалко ноя; Ему теперь не до покоя. О чем же думы крепки те? Дивится сам он суете: Как был измучен он судьбою; И зло смеется над собою, Что поверял своей мечтой Свет ненавистный, слабоумный; Что задивился в блеск пустой Своей душою неразумной; Что, не колеблясь, смело он Сим людям кинулся в объятья; И, околдован, охмелен, В их злые верил предприятья. Как гробы холодны они; Как тварь презреннейшая низки; Корысть и почести одни Им лишь и дороги и близки. Они позорят дивный дар: И попирают вдохновенье; И презирают откровенье; Их холоден притворный жар, И гибельно их пробужденье. О, кто б нетрепетно проник В их усыпительный язык! Как ядовито их дыханье! Как ложно сердца трепетанье! Как их коварна голова! Как пустозвучны их слова! И много истин он, печальный, Теперь изведал и узнал; Но сам счастливее ли стал Во глубине души опальной? Лучистой, дальнею звездой Его влекла, тянула слава, Но ложен чад ее густой, Горька блестящая отрава. Склоняется на запад день, Вечерняя длиннеет тень. И облаков блестящих, белых Ярчее алые края; На листьях темных, пожелтелых Сверкает золота струя. И вот завидел странник бедный Свои родимые луга. И взор мгновенно вспыхнул бледный, Блеснула жаркая слеза. Рой прежних, тех забав невинных И тех проказ, тех дум старинных - Всё разом налегло на грудь И не дает ему дохнуть. И мыслит он: что это значит. И, как ребенок слабый, плачет. ДУМА Благословен тот дивный миг, Когда в поре самопознанья, В поре могучих сил своих, Тот, небом избранный, постиг Цель высшую существованья; Когда не грез пустая тень, Когда не славы блеск мишурный Его тревожат ночь и день, Его влекут в мир шумный, бурный; Но мысль и крепка и бодра Его одна объемлет, мучит Желаньем блага и добра; Его трудам великим учит. Для них он жизни не щадит. Вотще безумно чернь кричит, Он тверд средь сих живых обломков. И только слышит, как шумит Благословение потомков. Когда ж коварные мечты Взволнуют жаждой яркой доли, А нет в душе железной воли, Нет сил стоять средь суеты, - Не лучше ль в тишине укромной По полю жизни протекать, Семьей довольствоваться скромной И шуму света не внимать? КАРТИНА XVIII Выходят звезды плавным хором, Обозревают кротким взором Опочивающий весь мир, Блюдут сон тихий человека, Ниспосылают добрым мир, А злым яд гибельный упрека. Зачем же, звезды, грустным вы Не посылаете покоя? Для горемычной головы Вы - радость, и, на вас покоя Свой грустный стосковалый взор, Страстей он слышит разговор В душе, и вас он призывает, И вам он пени поверяет. Попрежнему всегда томна. Еще Луиза не разделась; Не спится ей; в мечтах она На ночь осенню загляделась. Предмет, и тот же и один. И вот восторг к ней в душу входит: Песнь стройную она заводит; Звучит веселый клавесин. Внимая шуму листопада, Промеж деревьев, где сквозит Из стен решетчатых ограда, В забвеньи сладостном, у сада, Наш Ганц закутавшись стоит. И что же с ним, когда он звуки Давно знакомые узнал, И голос тот, со дня разлуки Что долго, долго не слыхал; И песню ту, что в страсти жаркой, В любви, в избытке дивных сил, Под строй души в напевах яркой, Ее, восторженный, сложил? Чрез сад она звенит, несется И в упоеньи тихом льется: "Тебя зову! тебя зову! Твоей улыбкою чаруюсь, С тобой не час, не два сижу, С тебя очей я не свожу: Дивуюся, не надивуюсь. Поешь ли ты - и звон речей Твоих, таинственный, невинный, Ударит в воздух ли пустынный - Звук в небе льется соловьиный, Гремит серебряный ручей. * * * Приди ко мне, прижмись ко мне В жару чудесного волненья. Пылает сердце в тишине; Они горят, они в огне, Твои покойные движенья. * * * Я без тебя грущу, томлюсь, И позабыть тебя нет силы. И пробуждаюсь ли, ложусь, Всё о тебе, молюсь, молюсь, Всё о тебе, мой ангел милый". * * * И вот почудилося ей: Чудесным заревом очей Возле нее блистает кто-то, И слышит вздох она кого-то, И страх, и дрожь ее берет. И оглянулась. "Ганц!". О, кто поймет Всю эту радость чудной встречи! И взоров пламенные речи! И этот чувств счастливый гнет! О, кто так пламенно опишет Сию душевную волну, Когда она грудь рвет и пышет, Терзает сердца глубину, А сам дрожишь, в весельи млеешь, Ни дум, ни слов найти не смеешь; В восторге, в куче сладких мук, Сольешься в стройный, светлый звук! Опомнясь, Ганц глядит сквозь слезы В глаза подруги своея; И мыслит: "Полно, это грезы; Пусть же не просыпаюсь я. Она всё та ж, и так любила Меня всей детскою душой! Чело печалию накрыла, Румянец свежий иссушила, Губила век свой молодой; А я, безумный, бестолковый, Летел искать кручины новой. " И спал страданий тяжкий сон С его души; живой, спокойный, Переродился снова он. На время бурей возмущен, Так снова блещет мир наш стройный; В огне закаленный булат Так снова ярче во сто крат. Пируют гости; рюмки, чаши Кругом обходят и гремят; И старики болтают наши; И в танцах юноши кипят. Звучит протяжным, шумным громом Музыка яркая весь день; Ворочает веселье домом; Гостеприимно блещет сень. И поселянки молодые Чету влюбленную дарят: Несут фиалки голубые, Несут им розы огневые, Их убирают и шумят: Пусть век цветут их дни младые, Как те фиалки полевые; Сердца любовью да горят, Как эти розы огневые. И в упоеньи, в неге чувств Заране юноша трепещет, - И светлый взор весельем блещет; И беспритворно, без искусств, Оковы сбросив принужденья, Вкушает сердце наслажденья. И вас, коварные мечты, Боготворить уж он не станет, - Земной поклонник красоты. Но что ж опять его туманит? (Как непонятен человек!) Прощаясь с ними он навек, - Как бы по старом друге верном, Грустит в забвении усердном. Так в заключеньи школьник ждет, Когда желанный срок придет. Лета к концу его ученья - Он полон дум и упоенья, Мечты воздушные ведет: Он независимый, он вольный, Собой и миром всем довольный, Но, расставаяся с семьей Своих товарищей, душой Делил с кем шалость, труд, покой, - И размышляет он, и стонет, И с невыразною тоской Слезу невольную уронит. ЭПИЛОГ В уединении, в пустыне, В никем незнаемой глуши, В моей неведомой святыне, Так созидаются отныне Мечтанья тихие души. Дойдет ли звук подобно шуму, Взволнует ли кого-нибудь, Живую юноши ли думу, Иль девы пламенную грудь? Веду с невольным умиленьем Я песню тихую мою, И с неразгаданным волненьем Свою Германию пою. Страна высоких помышлений! Воздушных призраков страна! О, как тобой душа полна! Тебя обняв, как некий гений, Великий Гёте бережет, И чудным строем песнопений Свевает облака забот. ГАНЦ КЮХЕЛЬГАРТЕН Идиллия была опубликована отдельным изданием в 1829 г. самим Н. В. Гоголем под псевдонимом В. Алов и с пояснением: "(Писано в 1827)". Эта датировка вызвала сомнения у исследователей жизни и творчества Гоголя; не исключена возможность, что автор работал над "Ганцам Кюхельгартеном" и в 1828 г. Появление "Ганца Кюхельгартена" вызвало отрицательные отзывы "Московского телеграфа" (1829, ? 12, Н. Полевой) и "Северной Пчелы" (1829, ? 87). Под влиянием этих резких оценок молодой писатель отобрал у книгопродавцев экземпляры своей книги и уничтожил их. Стр. 310. Зазнаться - здесь в значении познакомиться, узнать (украинизм). Стр. 316. Кандис - длинное платье с рукавами; в древности его носили в Мидии и в Персии. Стр. 318. Мангустан - плодовое дерево в Индии. Стр. 318. Кандагар - область в Афганистане. Стр. 318. Исразил - Исрафил, по верованиям магометан - один из главных четырех ангелов. Стр. 320. Бишеф - правильнее бишоф, напиток из вина с сахаром и лимоном. Стр. 321. Мисолунги - город в Греции, центр сопротивления греков во время национально-освободительной войны. В 1826 г. крепость была взята турками. Стр. 321. Колокотрони - Колокотрони Федор (1770-1843), видный деятель греческой национально-освободительной войны.
- Поэзия 1829 года
- Поэмы
- Николай Васильевич Гоголь
- PD-old-70
- Тексты с подзаголовками
- 25%
- Импорт/lib.ru/Страницы с тегами pre
- Импорт/lib.ru/Есть одноимённая страница не имевшаяся ранее, проверить на дубль и переименовать
- Импорт/lib.ru
- Импорт/az.lib.ru/Николай Васильевич Гоголь
che_travel
Наша группа покурив и погревшись около входного грота отправляется в основную часть пешеры. Аккуратно спускаемся по леднику и попадаем в огромый грот. Это сложно описать словами.
Небольшое замечание. Большинство фоографий сделано во второе посещение пещеры. О нем я еще напишу.
Далее нам встречается изрядно подтаявший ледяной натек «Снежная Королева». После него ледник кончается. Следующая достопремичательность сталагмит «Пагода». Как то так. Судя по его виду он образовывался около 100000 лет. Вдумайтесь в эту цифру. Вдумайтесь еще раз. Это просто непостежио уму. Фактически это памятник природы. Находиться рядом с ним спокойно и хорошо. Представте: шли войны, образовывались и гибли государства, города. Сменялись Эпохи. А натек потихоньку, по капелькам рос и рос. В общем у меня не получается передать этого словами.
Подобные чувства вызывает вся пещера. Это невозможно описать. Именно за этим внутренним уютом и величием я хожу под землю. У каждого объекта особая энергетика, и это касается не только спелео но и дигг объектов, объектов урбантрипа, спелестологии, просто туризма. Но в Киндерлинской это чувство особенно сильно. Не знаю почему. Может потому что я первый раз в жизни попал в настоящую большую пещеру, которую не сравнить с Греве или Сокскими штольнями? Вряд ли. Эта пещера — памятник природы. Мы обязаны беречь такие памятники. А всякие пидерасты пишут на стенах что они тут были. Были, но не поняли главного. Ваши надписи сотруться лет через 100, а пещера простоит намного больше.
Ох и не хило меня в лирику унесло. Бутылка пива сказывается =)))
Далее идет сухой участок без ледника. Те же своды пещеры, те же ассоциации.
После этого идет небольшой уступ. Он, в принципе, без труда преодолевается скалолазанием, но добрые люди соорудили лестницу. За что им большое спасибо. Далее следует шкурник. На нем отсекается большее число гламурных посетителей подземных чертогов, которые зашли тупо удивиться: «О, прикольная песчерко! Аффтар жжот!»
После шкурника следует зал Бороды. Он назван так за спцифические сталактиты, напоминающие бороду.
После этого идет несколько поворотов и мы выходим к колодцу К-14. Там есть веревка с узелками, но безопасно спуститься туда можно только по SRT.
Что мы собственно по очереди и делаем.
После К-14 идет обвальный зал, затем «каньён», затем мы попадаем в так называемый «ход Атлантов». Нереальное место. Мощный феникс не без труда высвечивает потолок, который находится на высоте около 60 метров. Ход Атлантов приводит группу в «Классический зал». Свечу наверх. Мать твою двадцать.
Потолок на высоте 103 метра (!). Даже такие мощные источники света как фонари Феникс, Аврора и Ультра Фаир не позволяют рассмотреть его детали. Потолок видно более менее только балгодаря длинной выдержки фотоаппарата. Сам зал представляет собой фактически не выходящий на поверхность карстовый колодец. Место вызывает ирреальные чувства. Ты оказываешься просто маленькой букашкой в сравнении с величием подземелья. Это чувство так же невозможно передать словами. Сухие цифры и фотографии тоже не в состоянии это передать. Это надо увидеть.
Красивийшие стены, состоящие из глиняных натеков уходят в высь и теряются во мраке.
Вся группа сильно устала. Мы под землей около восьми часов. На поверхности ночь. Пора на выброску.
Приходим в лагерь, усталые, но довольные. Поступает предложение попить чаю. Все вроде бы за. Я прилег на пару минут и. Уснул. Завтра новый день и новые приключения.
Книга гор: Рыцари сорока островов. Лорд с планеты Земля. Мальчик и тьма.
Также данная книга доступна ещё в библиотеке. Запишись сразу в несколько библиотек и получай книги намного быстрее.
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 1058 ₽ 846,40 ₽
Перейти к аудиокниге
Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли
По вашей ссылке друзья получат скидку 10% на эту книгу, а вы будете получать 10% от стоимости их покупок на свой счет ЛитРес. Подробнее
Стоимость книги: 379 ₽
Ваш доход с одной покупки друга: 37,90 ₽
Чтобы посоветовать книгу друзьям, необходимо войти или зарегистрироваться Войти
- Объем: 1070 стр.
- Жанр:г ероическая фантастика, н аучная фантастика
- Теги:д алёкое будущее, п араллельные миры, с тановление герояРедактировать
Книга гор: Рыцари сорока островов. Лорд с планеты Земля. Мальчик и тьма
Книга гор: Рыцари сорока островов. Лорд с планеты Земля. Мальчик и тьма
Аудиокнига
Читает Семён Мендельсон, Сергей Харитонов, Юрий Лазарев
Шрифт: Меньше Аа Больше Аа
Меня тихо окликнули из темноты, и я испуганно обернулся. От серого проема окна отделилась тонкая фигурка.
– Вы так долго совещались, я чуть стоя не заснула.
– Зашла бы в комнату, – растерянно сказал я.
Наступила неловкая пауза. Инга, невидимая в темноте, молчала, и я слышал лишь ровный шум моря за стенами замка.
– Мы не пытали Игорька, – сказал я наконец. – Он струсил, сам все рассказал.
– Мы видели с Ритой, как Тимур его запирал.
Инга, оказывается, стояла совсем рядом. Я почувствовал ее дыхание на щеке. Инга, наверное, тоже, потому что отодвинулась в глубь коридора.
– Я с Ритой разговаривала, спать совсем не хотелось, – тихо произнесла она. – Потом вспомнила, что забыла тебе рассказать… Помнишь, я вечером Тимуру говорила, как о нем Гарик отзывался.
Я улыбнулся. Не потому, что стало весело.
– Гарик потом добавил, что мало нам, то есть им этого самурая с двумя мечами, теперь еще один появился, ничуть не лучше. Это он про тебя.
– Он не самурай, он из Алма-Аты, – пробормотал я, чувствуя, как улыбка становится нормальной, а уши горят, как у Тимура накануне. Того и гляди засветятся в темноте.
– Я пойду, Рита ждет. – Инга растворилась в ночи. А я еще с минуту стоял у двери, слушая удаляющиеся шаги.
4. Дипломатия деревянных мечей
Я редко бывал на Северном Холме. Во-первых, это довольно далеко от замка. Во-вторых, тут нет ничего интересного. Так я думал раньше…
Оказалось, что обрывистый берег Северного Холма – единственное место на острове, где всегда есть волны. В любую погоду, даже самую безветренную, в любое время дня и, наверное, ночи… После рассказа Игорька мне вовсе не хотелось гулять по ночам.
Волны возникали метрах в двадцати от берега, там, где кончалось мелководье. Стоило невидимым с холма колебаниям океанской глади достичь этой линии, как вода вскипала, разбрызгивалась пенистой, шипящей волной. Все ускоряя и ускоряя свой бег, вырастая, она ударяла в подножие холма – и исчезала. Лишь затихающий обиженный рокот повисал в воздухе. А к берегу уже неслась новая волна. Рано или поздно океан сточит, размоет Северный Холм. Остров станет ровным и скучным, как пустая тарелка. И лишь замок Алого Щита будет возвышаться на ней недоеденным пирожным.
Я лежал на вершине холма, метрах в пяти от осыпающегося, обрывистого склона. Сухая, выжженная солнцем трава колола живот. Я давно уже не носил рубашку, ограничиваясь джинсами. Вообще стал привыкать к жизни на острове. А ведь не прошло и трех недель. У меня появились новые друзья и новые привычки, своя манера боя на мечах и свое место за круглым столом Совета. И даже свое любимое место на острове.
Здесь всегда было очень тихо. Конечно, шумели волны, но уже через минуту этот звук никто не замечал. Оставался заросший травой склон, прозрачное чистое небо, ровное дыхание океана. А может быть, моря, кто его знает. Казалось, мир вокруг замер, уснул, даже солнце остановилось в небе. И пока я лежу, глядя на вечный бег волн, на Островах не случится никакого зла, никакой несправедливости. Мечи так и останутся деревянными, а дозоры на мостах будут сонно загорать на солнцепеке. Мне очень хотелось рассказать все это Инге, только я не знал, поймет ли она меня. Впрочем, последние дни мы не ссорились. А сегодня именно нам принадлежит самая опасная роль в придуманном Крисом плане…
Рывком, сгоняя дремоту, я поднялся с травы. Пошел вниз, к замку, едва сдерживая искушение обернуться. С северного берега самый красивый вид на океан – может быть, потому, что там нет других островов. Там до самого горизонта акварельная голубизна. Там – свобода.
Девчонки еще сидели в Риткиной комнате, лишь самая маленькая, Оля, с обиженным видом «гуляла» по коридору. Я состроил ей гримасу, она ответила тем же. Осторожно постучал в дверь. Мне ответили взрыв смеха и Риткин голос:
– Димочка, подожди пять минут!
«Димочка!» Назови меня так Инга, я бы наверняка обрадовался. Но от Риты это прозвучало снисходительно-насмешливо. Я даже оглянулся – не слышала ли Оля. Но та хмуро водила пальцем по оконному стеклу, не обращая на меня ни малейшего внимания. Стекло было грязным – за пальцем тянулись белесые следы.
На окне действительно возникала елка. Оля привстала на цыпочки, выводя на верхушке кособокую звезду.
– Я хочу Новый год, – разъяснила она. – Чтоб снег шел…
Оля была смешной девчонкой. Маленькая, худенькая и ужасно самостоятельная. Но грустной я ее видел первый раз, да еще по такому смешному поводу…
– Да что в ней хорошего, в зиме-то? – спросил я.
– Меня перед новогодней елкой украли, – вырисовывая вокруг елки хоровод, ответила Оля. – Я все думаю, думаю, что мне хотели подарить…
Почти никто на острове не захотел считать себя двойником. Нет, с нами не спорили. Но все упорно говорили о себе в единственном числе. «Меня украли…»
Из комнаты вышла Инга. Спросила:
– Дим, ты уже готов?
– Только-только собрался, – покорно ответил я. Все, что могло пригодиться на острове, было у меня с собой. В кармане джинсов – бинт, пропитанный заживляющей мазью, на поясе – меч в простой ременной петле. Ножны не требовались, для меня меч был деревянным. Мы вышли на южный мост. Инга чуть отстала, шла у перил, поглядывая на воду. Меч она сегодня с собой не взяла – в драку ее пускать никто не собирался.
– Димка, а если мы не вернемся, то так и проживем всю жизнь на острове? – то ли спросила, то ли просто подумала вслух Инга.
– Да. Но мы вернемся, обязательно.
– А если нет… Дим, давай тогда убежим?
– Все равно куда. Построим лодку и уплывем.
– Лодка в подвале есть, – зачем-то сказал я. – Сам видел.
– Дим, значит, ты согласен? Я одна боюсь, а с тобой мне не страшно. Убежим?
Остановившись, я с удивлением посмотрел на Ингу. Неужели это та самая девчонка, с которой я дрался в детском саду, кидался снежками в школе, ходил к ней на дни рождения, помогал переправляться через быструю холодную речушку в турпоходе? От той Инги остались красивое лицо, негромкий серьезный голос, тонкая фигурка, уже не мальчишеская, но еще и не взрослая, как у Риты. Я вдруг понял, что действительно убегу с ней – хоть в открытый океан на маленькой лодке, хоть на соседний остров, в рабство. От этого понимания мне даже страшно стало. Но тут Инга, удивленно замершая передо мной, не выдержала моего растерянного взгляда и покраснела. Да так сильно, что и загар не помог… Успех надо было закреплять, и я обиженно спросил:
– Инга, тебе не нравится наш остров?
– Нравится, это очень хороший остров! – Инга ответила сразу, не раздумывая. – Мне не нравятся Острова вообще! То, что здесь надо убивать друг друга. И не сволочей всяких… – голос ее сорвался, – а хороших ребят. А эти пришельцы… Я все время чувствую, что они за нами следят. Даже в замке.
– Они в замке не могут.
– Но мы же договорились… Мы же придумали, как вернуться всем!
Инга кивнула и произнесла чуть виновато и примирительно:
– Конечно, Дим. Я буду стараться. Только я чувствую, ничегошеньки у нас не получится!
– Тогда убежим. Наверно, и это не поможет, Инга, ты же знаешь про Безумного Капитана. Но все равно убежим.
Она кивнула. И упрямо сказала:
– Лучше у него плавать, чем здесь… Мы попросимся к нему юнгами, если нас «закружат» в море.
Когда мы подошли к середине моста, Крис с Тимуром уже заканчивали подготовку «поля боя». Один мальчишка обвис на перилах, запрокинув голову к небу. Я лишь раз посмотрел на него – и отвернулся. Все было ясно. А Инга сдавленно вскрикнула. Похоже, этот мальчишка был не из самых плохих обитателей Двадцать четвертого острова… Еще двое продолжали драться, но множество ран не оставляло сомнений в исходе поединка. Четвертый из защитников моста стоял позади. Стоял на коленях, обхватив рукой разрубленное плечо. Крови натекло порядочно, его надо было скорее перевязать, сам он уже не в силах был этого сделать.
Крис и Тимур на первый взгляд не имели ни царапины. Рядом с ними, скучающе опершись о меч, замер Толик. Увидев нас, Крис хлопнул Тимура по плечу и отступил. Дравшийся до сих пор, как и все, одним мечом, Тимур остановился. Медленно вытянул из-за спины второй меч, провел клинком по клинку. В наступившей тишине скрип стали казался особенно жутким. С «поработавшего» лезвия сорвалась и звонко шлепнулась на мрамор моста тяжелая темная капля.
– Нет… – тихо произнес один из его противников. Тимур прыгнул вперед. Мечи сверкнули, размытые в блестящие круги, словно лопасти пропеллера. Что-то зазвенело. Это ударилось о мост выбитое оружие «двадцать четвертых». Те двое мальчишек стояли теперь безоружные. А их раненый товарищ попытался встать – и это ему почти удалось. Он был старше остальных, лет четырнадцати-пятнадцати, весь в шрамах – белых полосках на загорелой коже… Ноги у него снова подкосились, мальчишка рухнул на колени. И тут я увидел, что он плачет. Слезы текли по лицу, он морщился, кривился, пытаясь задавить их. Но ничего не получалось. Тогда он уронил голову на колени. То ли пряча слезы, то ли подставляя шею под смертельный удар.
Я толкнул Ингу в спину. Она всхлипнула, приходя в себя. И шагнула вперед.
Это чуть походило на насмешку. Но, к моему удивлению, ребята с Двадцать четвертого так не подумали.
– Привет, Ин… – вяло, безнадежно, но вполне мирно ответил один из мальчишек, лет тринадцати, курносый и пухлощекий. Ему бы еще очки на нос – типичный отличник из детского фильма.
– Вы что стоите? – закричала вдруг Инга. – Перевяжите Мишку!
Ребята как ошпаренные бросились к товарищу. Но Инга тут же отпихнула их, сама склонилась над подростком. Я подошел к застывшему на перилах пацану, дотронулся до плеча. Мальчишка, словно ждал этого движения, вялым, безжизненным телом сполз вниз. Одна рука у него выскользнула в проем перил, закачалась над далекой водой. Меня начало подташнивать. Неужели это неизбежно? Неужели путь к миру, к победе для всех лежит опять же через кровь? Через этого несчастного мальчишку, вся беда которого – в слишком правильном соблюдении правил Игры? Неужели нам не найти других путей? Или… мы просто не хотим их искать? Отвыкли от узких тропинок. Но на широких дорогах, куда бы они ни вели, всегда есть кровь…
Тимур тем временем начал перевязывать «отличника», Крис взялся за третьего паренька. «Отличник», морщась от боли, спросил:
– Что, в плен берете?
– Нет, отпускаем, – добродушно разъяснил Крис. Кивнул на убитого, с искренним сожалением сказал: – Я не хотел. Но сами видели: или – или… Вы его заберите, пусть похоронят на острове…
Мальчишка ошарашенно прижал к груди забинтованную руку. Растерянно сказал:
– Только мы его не дотащим. Пусть пока лежит, не скидывайте.
Крис внимательно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.
– Ничего страшного, – четко, раздельно выговорил он. – Дима с Ингой вам помогут.
Первый раз я шел по вражеской половине моста. Мы спускались, но каждый шаг все дальше и дальше удалял нас от замка Алого Щита. Передумать было еще не поздно. Бросить неподвижное тело, обмякшее у меня на плечах, побежать… На плече, под холодеющей рукой, слабо хлюпало. Из ран еще текла кровь, хоть мальчишка и был мертв. Странно, но мне не стало от этого ни страшно, ни противно. Мир сместился, перевернулся. Я уже не был земным Димкой. Я стал жителем Островов, не боящимся ни чужой, ни своей смерти.
– Алик, а что… с Генкой? – тихо спросила Инга за моей спиной. Я затаил дыхание.
– Умер, – без особой грусти в голосе ответил «отличник».
Я обернулся. Инга побледнела, губы у нее вздрагивали.
– Инга, да ты не переживай, – продолжал Алик. – Это не только от твоего удара. Ему в замке добавили. За дело.
Ничего себе! Ну и парень правил на этом острове. Довести всех до того, что при первой возможности его добили. Раненого.
А навстречу нам уже выбежали двое мальчишек с мечами на изготовку. Увидели Ингу, ковыляющего Мишку, меня. И замерли.
– Я должен говорить с тем, кто управляет островом, – хмуро сказал я. – Мы – парламентеры.
Ребята переглянулись. С настороженным видом опустили оружие.
Хмурый скуластый мальчишка лет тринадцати тронул меня за плечо, отрывисто произнес:
– Чего ты пришел, а? Что тебе у нас надо?
Инга подошла ко мне.
– Ахмет, это Дима. Мы пришли…
Ахмет резко оборвал ее:
– Тебе тоже нечего было возвращаться.
Меня охватила злость. Я опустил на камень моста свою ношу, повторил:
– Мы – парламентеры. Инга не возвращается на ваш остров, она хочет помочь переговорам.
– Каким еще переговорам? – насторожился Ахмет.
Из замка тем временем вышли две девчонки. Одна маленькая, с испуганно-растерянным взглядом, другая постарше, широкоплечая, с абсолютно недевчоночьей фигурой и строгим суровым лицом. Повышая голос, так чтобы меня услышали и они, я произнес:
– Наш остров предлагает вам заключить военный союз и образовать Конфедерацию Островов.
Секунду Ахмет переваривал мои слова, потом сморщился:
– Валите-ка отсюда, ладно? Мы законов Игры не нарушаем.
– Законы не нарушаются. Первый закон – запрещение игры в поддавки – соблюден: мы будем сражаться в полную силу, но совместно. Условие возвращения на Землю гласит: «Возвращаются жители островов, завоевавших все сорок островов». Так что и тут полный порядок.
– Это не порядок, это… – Ахмет замолчал, не находя подходящего слова. – Мы даже не будем обсуждать…
Рослая девчонка вдруг неслышно подошла к нему сзади и преспокойно отодвинула в сторону.
– Нет, Ахмет, мы это обсуждать будем. Лора! – Она протянула мне ладонь.
Я взглянул на Ингу и поймал ее торжествующую улыбку. Вчера, когда мы обговаривали последние детали, она сказала: «Если Генка еще не поправился, островом будет управлять Ахмет. А он сделает то, что ему посоветует Лора…»
5. Мир ради войны
Я проснулся среди ночи. В окне стояла непроглядная тьма, до утра было еще далеко. Судя по завыванию ветра и сочащемуся в щели холодку, ночь выдалась самой обычной – зябкой и немного жутковатой. Но я чувствовал необходимость встать и немного прогуляться… С минуту я еще ворочался в кровати, пытаясь переспорить самого себя и снова уснуть. Но из этого ничего не получалось.
Одевшись, я секунду поколебался, обдумывая маршрут. Либо в «официальное» помещение на первом этаже, либо просто на мост. Спускаться было дольше, и я выбрал второй, «мальчишеский» вариант.
Когда через несколько минут я вернулся, причина, разбудившая меня, исчезла. Попросту говоря – вылилась с моста в океан. Но и сон улетучился – наверное, его сдуло ветром. Идти досыпать уже не хотелось. Я спустился на этаж ниже, подошел к дверям Тронного зала. Оттуда доносились голоса, лился неяркий красноватый свет горящего камина. Заглянув в зал, я увидел привычную, повторяющуюся в последнюю неделю множество раз сцену. Крис вербовал сторонников.
– Это очень просто! Очень просто! – Глаза у Криса азартно поблескивали. Может быть, это отражалось пламя? Но и голос был возбужденным, зажигающим ничуть не хуже настоящего огня. – Правила соблюдаются! Да, возможно, что мы лезем в непредусмотренную лазейку. Но и наказать нас за это не вправе!
– А если накажут? – Собеседника Криса я знал плохо. Он пришел на остров поздно вечером, через территорию Двадцать четвертого острова. На своем, кажется, Двадцать седьмом, этот худой, нескладный парнишка не был предводителем. Но он был русским, а большинство остальных – итальянцы и шведы. Пришельцы старались более или менее соблюдать национальный состав островов, хотя причины, соединившие темпераментных жителей Апеннин и юных скандинавов, оставались загадкой.
– Если накажут… – Крис нехотя пожал плечами. – Не знаю. Но стоит рискнуть. В Конфедерации уже три острова – пока нас не трогают. Победить в одиночку нет шансов ни у кого.
– Что мы должны делать в Конфедерации? – помолчав, спросил мальчишка.
– Не сражаться с островами Конфедерации.
– И все. При желании можно помогать другим островам бойцами или просто обмениваться информацией. Ходить в гости…
Мальчишка вдруг лукаво и беззаботно улыбнулся:
– А ходить в гости мне понравилось!
Я отошел от двери. Кроме Криса и его сомневающегося собеседника, в Тронном зале сидели еще Ахмет и Тимур. Командир Двадцать четвертого внимательно слушал разговор, а Тимур, похоже, просто дремал на диване. Днем на острове Алого Щита был и предводитель Двенадцатого – тот самый добродушный Джордж-Салиф, что когда-то выдавал себя за дикаря. Он ушел перед самым разводом мостов, договорившись с Крисом о совместных действиях на завтра.
Постепенно возвращалась сонливость. Я постоял в нерешительности… И вдруг, неожиданно для самого себя, пошел к сторожевой башне. Вроде бы и недалеко идти, посмотришь с берега – башня вырастает над самыми окнами Тронного зала. А по коридорам приходится петлять минут пять. Мне даже пришла в голову шальная мысль – начертить на бумаге тщательный план замка и разобраться как следует с этими переходами… Пришла и исчезла. В шум ветра вкрался посторонний звук. Не слишком редкий, впрочем, для Островов.
Кто-то плакал. И нетрудно было сообразить, кто именно.
Комната под башней делалась то ли как пороховой склад, то ли как тюрьма. Тюрьмой она и служила последние дни.
Привстав на цыпочки, я заглянул в узкую щель, прорезанную в железных листах двери. Разумеется, ничего видно не было. Тьма. И едва намечающийся серый квадратик окна, перечеркнутый прутьями решетки.
– Игорек… – нерешительно позвал я.
Плач прекратился, скрипнула койка. На полу Малёк проспал лишь первую ночь, после этого Меломан и Илья, с молчаливого согласия остальных, притащили ему постельное белье и кровать.
– Дима? Да? – Голос Игорька задрожал.
– Ага, не бойся, – со смутной жалостью ответил я.
– Я и не боюсь вовсе… – Игорек прошлепал к двери. Сквозь прорезь я ощутил едва уловимое тепло.
– Дим, ты меня ненавидишь? – Малёк спросил почти риторически.
– Не знаю, – поколебавшись, ответил я.
– Тогда презираешь? – В голосе Игорька мелькнула слабая надежда.
Но на этот раз я не колебался:
Наступило молчание. Потом что-то зашуршало, и Игорек попросил:
– Дим, если не противно… Возьми меня за руку.
Я нащупал просунутые в щель пальцы, сжал их. Игорек тихо сказал:
– Спасибо… Дим, если кто-то предложит меня выпустить или я сам попрошу… Не выпускайте, ладно?
– Угу… – Я даже не стал отвечать – горло перехватило.
– Дима, ты не думай, что я сволочь… – быстро зашептал Малёк. – Я правда домой хотел. Нечестно, я понимаю, только очень хотелось. А пришельцы ведь вначале ничего плохого не требовали. Просто рассказывать им, что в замке делается.
– Они не могут следить здесь? Ты не врал?
– Нет. И знаешь, вот еще что… Они нас не различают. Даже мальчишек с девчонками путают. Кое-как разбираются по росту… Ну, могут тебя от Криса отличить. А с Меломаном или Толиком запросто спутают. Они, наверное, не люди совсем. Пауки или жабы.
Меня передернуло. Между лопатками ледяной змейкой прополз страх. В спину словно уставился тяжелый, холодный, пугающий взгляд. Жабий или паучий…
– Игорек, тебе не страшно здесь?
Он долго молчал. Потом тихо ответил:
– Очень. Ночью… Они мне не простят, я знаю.
– Малёк… Может, я поговорю с ребятами?
– Нет! Я же просил!
Я нащупал толстую стальную полосу засова. И убрал руку.
– Хорошо. Я понял, ты сам себе не веришь.
– Да. – Игорек медленно вытянул ладонь из щели. И неуверенно проговорил: – Дима, я сразу не сказал… Не подумал, что это важно. Они всегда просили рассказывать, кто и с кем дружит. Особенно если мальчишка с девчонкой. Им это очень интересно, не знаю почему… Они и тобой заинтересовались оттого, что ты с Ингой дружишь. А особенно они хотели знать, когда и кто рисковал из-за других. Они спрашивали, почему ребята из-за меня рискуют… Я им говорю – они мои друзья. Тогда сказали – объясни, что такое дружба.
– Понятно. Тебе задумываться не хотелось.
– Ладно, спи… – Я сделал шаг от двери и услышал тихий голос Игорька:
– Я попробую… А ты скажи Крису, пусть не забывает: наблюдатели есть на всех островах. И на тех, с которыми… мы… вы подружились.
Утро на Тридцать шестом острове теперь начиналось с тренировок. Солнце еще не показалось из-за горизонта, а Крис уже гнал всех на песчаный берег, под стены замка.
В сером предутреннем сумраке вялые, полусонные мальчишки принимались спарринговаться. Постепенно темп нарастал, глухой стук сталкивающихся палок становился громче. Иногда, очень редко, звякала сталь. Переусердствовавшая пара немедленно прекращала бой, отходила в сторону. Небо голубело, ночная прохлада исчезала, сильнее шумели накатывающиеся на берег волны. До завтрака можно было успеть искупаться. А потом всех ждали мосты – свои и чужие. Мосты, принадлежащие островам Конфедерации.
Я тренировался с Меломаном. Это было удобнее всего – мы почти сровнялись по силе и одинаково полусерьезно относились к занятиям. Наши мечи не становились настоящими ни разу, не то что у Криса с Тимуром.
Почти автоматически отражая удары, я поглядывал на Криса. Перед тренировкой я рассказал ему о ночном разговоре с Игорьком, и теперь должна была последовать реакция. Неизвестно лишь какая…
Красивым движением отбив удар Тимура, Крис вдруг опустил меч и скучным голосом сказал:
– Перерыв. Ребята, кто у нас разбирается в технике?
Пожав плечами, Меломан подошел к нему. Следом вышел и я.
– Пойдем… – Крис поманил рукой Тома и зашагал к замку. Ребята пошли следом, и у меня, в какой уже раз, появилось чувство, что нашего командира невозможно застать врасплох. На любую задачу у него целый набор решений, и он колеблется лишь в выборе лучшего.
Мы спустились в подвал. Перед дверью пришлось задержаться – она была наглухо закрыта, петли засова стягивала толстая стальная проволока. В одиночку ее не мог разогнуть даже Крис. Пришлось навалиться вчетвером, медленно разгибая петли неподатливого металла. Система была простой, но эффективной – если на острове и существовал еще один «наблюдатель», проникнуть к устройству связи он был не в силах.
В подвальной темноте, едва разгоняемой светом фонаря в руках у Криса, мы подошли к «мраморной» плите. Сотни раз осмотренная, едва ли не обнюханная мальчишками, она зеркально поблескивала в бледном свете.
– Вначале я думал, – начал Крис, – пришельцы не узнают, что мы их разгадали. Похоже, что я ошибся. Значит, не имеет смысла таиться. Попробуем в этом разобраться…
Он похлопал ладонью по плите. Приложил к ней на секунду руки, с сожалением сказал:
– Не работает, не хочет…
Поднял валяющуюся на полу железку. Примерился, ударил…
Устройство связи выдержало почти десять минут непрерывных ударов. Потом со странным глухим звуком «мраморная» плита вывалилась из стены. Медленно, словно кусок пенопласта, скользнула вниз. Стукнулась углом об пол. И рассыпалась в мелкое мраморное крошево.
Меломан хмыкнул. Присел, набрал горсть камешков, пересыпал их из ладони в ладонь. Разочарованно сказал:
– Если это и прибор, то… Нет, мы в этом не разберемся, Крис… Ты что?
Крис, все еще не выпуская своего инструмента – короткой ржавой трубы, молча тянул руку к стене. Там, откуда только что выпала плита, не оказалось никакого проема. Мутным каменным глянцем на стене снова поблескивало устройство связи.
– Заменили, – растерянно произнес Меломан. – Но как?
– А как на кухне появляются продукты? – ответил вопросом Крис. – Мгновенное перемещение в пространстве… Да, обслуживание у них на уровне. Идемте… Где Том?
Я вздрогнул. Пришельцы могли, заменяя плиту, прихватить с собой Тома. С них станется… Но Том появился из темноты и заговорил с Крисом. С минуту они что-то обсуждали. Потом Крис пожал плечами:
– Ребята, Том сейчас рассматривал шлюпку, которая здесь лежит. На ней попали к нам двое ребят, лет десять назад. Когда я только-только оказался на острове, мы пытались спустить ее на воду – но она опрокидывалась. Том говорит, что он часто плавал с отцом на яхте и сможет управлять шлюпкой. Что нужно всего лишь поставить новый киль и положить на дно балласт… И еще говорит: как можно существовать целой Конфедерации без военно-морского флота?